Нас извлекут из-под обломков,
Поднимут на руки каркас,
И залпы башенных орудий
В последний путь проводят нас.
И залпы башенных орудий
В последний путь проводят нас.
И полетят тут телеграммы
Родных, знакомых известить,
Что сын их больше не вернется
И не приедет погостить.
Что сын их больше не вернется
И не приедет погостить.
В углу заплачет мать старушка,
Слезу рукой смахнет отец.
И дорогая не узнает,
Какой танкиста был конец.
И дорогая не узнает,
Какой танкиста был конец.
И будет карточка пылиться
На полке пожелтевших книг:
В танкистской форме, при погонах,
И ей он больше не жених.
В танкистской форме, при погонах,
И ей он больше не жених...
==================
Москва, ночные улицы,
В неоновых распятиях,
По ресторанам блудницы,
Целуются в объятиях.
А ты средь них влюбляешься,
С глазами неба синева,
В чужих ногах валяешься,
В семнадцать, с половиною.
А ты и помнишь летний сад,
Где отдавалась ты не раз,
А после шла ты по Москве,
Не поднимая синих глаз.
Забыто все и прожито,
В чужих домах ночуешь ты,
Тебя зовут здесь блудницей,
И по рукам кочуешь ты.
А ты все ждешь, что он придет,
Не зная твое прошлое,
И тихо за руку возьмет,
Подумав, что хорошая.
Ему устало подмигнешь,
Прикинешься невинною,
Потом в пастель ты с ним пойдешь,
В семнадцать с половинною.
Москва, ночные улицы,
В неоновых распятиях,
По ресторанам блудницы,
Целуются в объятиях.
А ты средь них влюбляешься,
С глазами неба синева,
В чужих ногах валяешься,
В семнадцать, с половиною.
В чужих ногах валяешься,
В семнадцать, с половиною.
===================
Я вышел родом из еврейского квартала
Я был зачат за три рубля на чердаке
Когда на всех резины не хватало
И я родился в злобе и тоске
Когда подрос, играл в лапту и прятки
Кидал ножи в обшарпанную дверь
А у отца давно сверкали пятки
И я не знаю, жив ли он теперь.
Моя семья блюла свободу права
И я привык к тому, в конце концов
Моя маман беспечно и по праву
Меняла часто мне моих отцов
Из них последний был мне всех роднее
Хотя меня совсем он не любил
Но отличался тем, что не краснея
На крышу баб по лестнице водил.
Со мной росли еврейские детишки
Все, как и я одетые в тряпье
Мои, по папам, сестры и братишки
В душе потенциальное ворье.
Пришла война, отцы их дали драпа
Не дожидаясь сумрачных годин
И мой любимый незабвенный папа
Окрестных баб обслуживал один.
Он изводил на них рубли и трешки
Что приносила в дом моя маман
И мы со страхом прятались в ладошки
Когда он утром лазил ей в карман
Мы через день питались черствым хлебом
А папа блуд чесал на чердаке
Он отдыхал душой под синим небом
Зажав трояк в мозолистой руке.
Прошли года, я вырос, даже очень
И стал тайком захаживать в кабак
И сладострастный мой любимый отчим
Ловил частенько глазом мой кулак
Я позабыл свое больное детство
И стал тайком глядеть на женский пол
Досталось мне чудесное наследство
В пятнадцать лет я бабу в дом привел.
А денег мне конечно не хватало
Я вам скажу об этом не тая
И стали мы с дружками из квартала
Набеги делать в дальние края
Но воровать мы толком не умели
И день за днем сидели на мели
И как-то раз менты на хвост насели
И всю контору скопом замели.
Там били больно кованою пряжкой
Но я молчал как рыба, верь, не верь
И, наконец, со звездами на ляжках
Я был ментами вышвырнут за дверь.
Тогда я просто чудом отвертелся
А остальным повесили срока
Я с ними столько страху натерпелся
Что за неделю вызубрил УК.
Теперь я знаю, что и сколько весит
И я не лезу больше на рожон
Я поменяю тысячу профессий
Как папа мой менял когда-то жен
Родитель мой блатной и незабвенный
Меня ты сделал, сделал просто так
Во мне гудят твои дурные гены
И я с тоской взираю на чердак.
